Уровни лишения свободы - Валентин турчин инерция страха социализм и тоталитаризм

Уровни лишения свободы

 

Последнее открытие Государственной Науки:

центр фантазии — жалкий мозговой узелок в области варолиева моста. Трехкратное прижигание этого узелка Х-лучами — и вы излечены от фантазии — навсегда.

Вы — совершенны, вы — машиноравны, путь к стопроцентному счастью свободен. Спешите же все — стар и млад — спешите подвергнуться Великой Операции!

^ Евг. Замятин, "Мы"

 

Человека можно ограничить физически: например, приковать к галере или посадить за решетку. Это — лишение свободы на самом низшем уровне. Человека можно ослепить, и тогда он, формально свободный, будет вынужден довериться поводырю. Это — лишение свободы на более высоком, информационном уровне. Наконец, можно сохранить человеку все органы чувств и, следовательно, полную способность получать информацию о внешнем мире, но путем операции мозга или химических препаратов трансформировать его сознание, парализовать волю. Это — лишение свободы на высшем уровне, которое неопытный наблюдатель не всегда и заметит. И он заведомо ничего не заметит, если раньше никогда не видел нормального, не оперированного человека.

Через соответствующие стадии проходит и тоталитаризм в своем наступлении на общество. Он движется снаружи внутрь, захватывая все более глубокие слои общественного бытия и уродуя все более высокие уровни организации живой материи.

В первые годы после захвата власти большевистский ре­жим опирался исключительно на насилие ("революционное"). В вопросах распространения информации проявлялось недо­пустимое, с точки зрения позднейших времен, легкомыслие. Издавались, например, воспоминания участников гражданской войны, сражавшихся против Красной Армии. Считалось, что "сознательный рабочий" отделит (с помощью предисловия) интересные исторические факты от злобных вымыслов врага. Члены партии имели довольно полную информацию о событиях на верхних уровнях иерархии, и уж, конечно, никому не приходило в голову ограничивать доступ к произведениям "буржуазной" философии. Напротив, считалось, что "врагов нужно знать".

В дальнейшем, однако, выяснилось, что врагов лучше не знать. Не следует также знать, что происходит в высших сферах, в местах заключения и во многих других местах. Так оно спокойнее. Было создано информационно закрытое общество, и его расцвет, его взлет приходился на последние годы жизни Сталина. Сотни тысяч осведомителей следили за каждым словом граждан. Все книги, имеющие хотя бы отдаленное отношение к политике, социологии или философии и написанные "с чуждых позиций", попали в спецхран. Контакты с иностранцами были сведены к минимуму и были возможны только под строгим контролем Государственной Безопасности. Само слово "иностранец" у простого человека вызывало страх; ассоциации, которые при этом возникали, были: шпионаж, органы, Лубянка.

Это была та стадия развития тоталитарного общества, когда основной упор делался на информационный уровень, а число физически уничтожаемых людей начинает уменьшаться. Конечно, сознание члена общества уже сильно трансформировано, но власти еще не очень этому верят. Поэтому они панически боятся информации, знания. Цинизм, необходимый для стационарного тоталитаризма, еще не выработался окончательно, еще не вошел в плоть и кровь общественного сознания. Считалось, что люди не знают о миллионах невинных жертв, о чудовищной мясорубке ГУЛага. Многие, действительно, не знали — разумеется, потому, что не хотели, боялись знать. Существовало нечто вроде негласного соглашения между властью и гражданами: власти создают информационные барьеры, а граждане радуются, что они могут как бы "не знать".

На третьей, заключительной стадии тоталитаризма упор делается на поддержание тоталитарного сознания членов об­щества. Эта стадия предполагает, что трансформация сознания закончена, воля к свободе полностью подавлена. При этом возникает возможность дальнейшего сокращения масштабов физического насилия и частичное (только частичное!) открытие информационных каналов — к вящей радости "сытых, благожелательных иностранцев с блокнотами и шариковыми ручками в руках" (А. Солженицын).

В 1956 году старые "сталинские соколы" возражали про­тив разоблачения преступлений Сталина, ибо они боялись, что если люди узнают и признают, что они узнали, то это нарушит равновесие и может привести к далеко идущим последствиям. Хрущев же, который делал личную карьеру на разоблачении Сталина, считал, что система достаточно прочна и ничего страшного не произойдет. И он, в общем, оказался прав. Люди узнали— и ничего. Советский человек, выражаясь словами Шолохова, "выдюжил". Крупные неприятности произошли только в Восточной Европе, где люди не имели нашей выучки. Двенадцать лет от подавления Венгерского восстания 1956 года до вторжения в Чехословакию в 1968 году были, в сущности, переходным периодом к третьей стадии тоталитаризма. Их можно сравнить с двенадцатью годами с 1922 по 1934 гг., ко­гда совершался переход от голого насилия к информационно закрытому обществу.

 

 

^ Принять или не принять?

 

Переходные периоды отличаются от периодов застоя тем, что все-таки что-то происходит, что-то меняется. При этом перед человеком встает проблема определения своего места в происходящих переменах. Вскоре после революции 1917 го­да русской интеллигенции стало ясно, что большевистский строй — это не тот строй, о котором она мечтала и которого ждала от революции. И встала проблема: принять или не при­нять? Из тех, кто не эмигрировал во время гражданской вой­ны, большая часть приняла; остальные были репрессированы, небольшая часть сохранилась в виде "внутренней эмиграции". Но так как террор был страшный, осталось ощущение, что и политический режим, и образ мышления навязаны насильно. И я считаю, что можно без колебаний утверждать: так оно и было.

Реабилитация людей — жертв сталинского террора — потя­нула за собой частичную реабилитацию идей. Стали выходить книги, которые раньше были запрещены. В среде интеллиген­ции стали говорить о необходимости демократизации, глас­ности, более свободного обмена информацией. Рано или позд­но это должно было вызвать социальное движение. Так оно и случилось. Была найдена подходящая форма — послание петиций высшим органам власти. Это, собственно говоря, была и есть единственная форма открытого политического движения, возможного в советских условиях. Людей, подписавших такие петиции, окрестили "подписантами".

В течение некоторого времени число "подписантов" увели­чивалось, и казалось, что движение может захватить широкие слои интеллигенции. Тогда власти стали принимать ответные меры. По сравнению со сталинским временем эти меры были смехотворны: обсуждение и осуждение на собраниях, отмена заграничных командировок, понижение в должности, иногда — увольнение с работы. Для членов партии (были и они в числе подписантов) — выговоры, а для упорствующих — исключение из партии. Многим просто ничего не было, они только были взяты на заметку. Я, например, хоть и подписал несколько коллективных протестов, в то время вообще избежал непри­ятностей.

Однако и этих мер оказалось достаточно, чтобы остановить движение. Максимум "подписантства" приходился на фев­раль-март 1968 года. К лету того же года, еще до вторжения в Чехословакию, стало уже ясно, что подписантство быстро идет на убыль. 21-е августа только закрепило победу, одер­жанную тоталитаризмом. Подписанты оказались в меньшинст­ве—в ничтожном меньшинстве; основная часть интеллиген­ции не поддержала их. Советский интеллигент снова был по­ставлен перед проблемой выбора — и он снова сделал выбор в пользу тоталитаризма, однако на этот раз — под несравненно меньшим давлением.

При Сталине рот был заткнут чудовищной, неумолимой силой. Идти хоть в чем-то против означало почти верную и почти немедленную смерть. Активистам демократического Движения казалось, что теперь, когда можно что-то делать для восстановления основных прав личности, люди должны ухватиться за эту возможность и движение — хотя бы в среде интеллигенции – должно разрастись лавинообразно. Это было заблуждение, оно обнаруживалось в процессе сбора под­писей, и у многих активистов опускались руки. Великого Стра­ха сталинских времен уже не было. Но работала инерция стра­ха. Не зря трудились основатели нового строя. Страх не про­шел бесследно. Он затаился в тайниках сознания, он изуродовал души, изменил представления о нравственных ценностях, о добре и зле.

Интеллигенция больше, чем любой другой слой общества, нуждается в основных демократических свободах и страдает от их отсутствия; они нужны ей профессионально - для выполнения своей общественной функции. Поэтому интеллигенция и должна в первую очередь заботиться о соблюдении прав личности, добиваться их. Она отвечает за них перед обществом в целом. Бороться с предрассудками и обскурантизмом, добиваться интеллектуальной и духовной свободы - такой же прямой долг интеллигента, как долг врача — следить за здоровьем людей.

Я уже говорил о той ситуации выбора, в которой находится человек творческого труда в тоталитарном обществе, когда требования совести противоречат интересам работы. Однако эта ситуация не влечет с необходимостью ту пассивность интеллигенции, которую мы видим вокруг. Ситуация выбора и необходимость компромисса всегда присутствовали и будут присутствовать в любой сфере жизни; сама жизнь — это непрерывный компромисс. И если бы интеллигенция обладала твердым желанием выполнять свой долг, идя, когда это необходимо, на компромиссы, то общественно-политическая атмосфера в стране была бы совсем другой. Но такого желания нет. Почему? В следующем разделе я воспроизвожу свой ответ на этот вопрос, содержащийся в первом варианте "Инерции страха" (осень 1968 года).

 

 

^ Философия коровы, догматический пессимизм и другие теории

 

Страшным результатом сталинского террора было не только физическое уничтожение людей, но и дегуманизация оставшихся в живых, потеря ими человеческого облика. В той или иной степени этот процесс затронул каждого, а благодаря взаимодействию между поколениями повлиял и на молодежь, не заставшую сталинских времен. И самое печальное, что мы привыкли к этому, смирились с этим, нашу исковерканную психику мы принимаем за норму.

Когда бандит наводит дуло револьвера на безоружного че­ловека, тому на выбор предоставляются только две возмож­ности: подчиниться или умереть тут же на месте. Никто не может осудить того, кто подчинится в таких условиях. Но вот бандита нет. Не пора ли начать принимать человеческий облик?

Мы так привыкли к массовой, систематической лжи, что считаем ее не только вполне дозволенной, но даже как будто совершенно естественной и необходимой для поддержания общественного порядка. Мы считаем вполне нормальным гово­рить дома и с друзьями одно, а на людях — совсем противопо­ложное, и мы учим этому своих детей. Нам нисколько не стыд­но проголосовать на собрании за решение, которое мы счита­ем неправильным, и тут же, выйдя из зала, поносить это реше­ние. Мы не считаем позором и предательством не выступить в защиту несправедливо обвиненного товарища. Порой совесть требует от нас сущего пустяка, но мы отказываем ей и в этом. Мы трусливы и беспринципны.

На какие только ухищрения мы не пускаемся, каких только жалких доводов не изобретаем, чтобы оправдать себя в своих собственных глазах и в глазах своих друзей! Многие представители научной интеллигенции укрываются за гениально простой отговоркой: это не мое дело; мое дело — наука, все остальное меня не касается, и я буду делать что угодно, лишь бы мне не мешали; так я принесу максималь­ную пользу обществу. Это философия коровы, которая умеет только давать молоко и готова давать его кому угодно.

Рассуждая так, ученый претендует на несомненную исключительность своей профессии или своей личности. И действительно, такая претензия, когда она исходит от ученого, вы­глядит как будто более основательно, чем если бы она исхо­дила от представителей других профессий. Мы часто ставим науку на выделенное место, придавая ей высшую ценность, независимую от остальных ценностей, связанных более непо­средственно с общественной жизнью. На начальных стадиях развития науки и, может быть, еще в прошлом веке такую точку зрения можно было считать в какой-то степени оправ­данной. Тогда наука развивалась более или менее автономно, ей нужно было еще накопить силы, чтобы стать важным общест­венным явлением. Веря, что в конечном счете наука преобра­зует общество к лучшему, копить силы было, возможно, такти­чески правильно. Но сейчас наука уже неразрывно связана со всей общественной жизнью; общие, глобальные проблемы науки неотделимы от проблем общества. Жертвовать решением общих проблем, чтобы несколько быстрее решить отдельную узкую проблему, — можно ли защищать такую точку зрения, не занимаясь самообманом? За подобными взглядами обычно кроются чисто эгоистические соображения...

Так обстоит дело, если рассуждать только об интересах науки. Но проблемы общественной жизни — это не только проблемы науки, это проблемы счастья и горя, жизни и смерти многих людей. Неужели это менее важно, чем вопрос о том, будет ли, допустим, осуществлен данный эксперимент на год раньше или на год позже?

Наконец, само противопоставление заботы об общественных проблемах деятельности в своей узкой области — не оправдано. Тот, кто желает выполнить свой общественный долг, всегда найдет для этого способы, не ударяющие фатально по его ра­боте. Философия коровы нужна тем, кто хочет уклониться от выполнения долга, откупившись от него молоком. Кстати, и молоко-то у этих людей бывает чаще всего жидкое...

А что сделаешь? - говорит другой интеллигент. — Кругом ложь и подлость. Высунешься — стукнут, только и всего. Ни­чего не изменится, разве только в худшую сторону. Нет уж, лучше сидеть и помалкивать...

Напрасно вы будете указывать ему на перемены, которые непрерывно происходят в нашей жизни, напрасно будете спра­шивать, как — по его представлениям — вообще происходит в мире прогресс, он будет либо мазать все черной краской, либо уходить от разговора. Его пессимизм — догма, которую он вовсе не намерен подвергать сомнению и которая поэтому абсолютно неуязвима. Убеждение, что ничего сделать нельзя, необходимо ему для самооправдания. Когда побеждают силы разума и добра, он только пожимает плечами; но зато каж­дый раз, когда берет верх зло и невежество, он не упускает случая позлорадствовать:

— Вот видите! Я же говорил! Я же предупреждал! И он радуется, что его не удалось "спровоцировать" на "не­обдуманный" поступок...

Есть еще теория, которую можно назвать "Сама пойдет..."

— Ну что вы! — говорит проповедник этой теории. — Конеч­но, улучшение происходит. Только медленно, под действием объективных законов. Его нельзя ни остановить, ни ускорить. Надо просто ждать. Придет время, все будет хорошо...

Как будто это улучшение происходит само собой, каким-то мистическим образом, без всякого участия людей! Как будто этим улучшением мы не обязаны как раз тем людям, которые отдают ему свою энергию, здоровье, жизнь!

Да, можно просто ждать. Можно упасть в воду и, даже не барахтаясь, ждать пока тебя вытащат. Возможно, что в конце концов и вытащат, — свет не без добрых людей. А возможно, что и не вытащат: не потому, что не захотят, а потому, что не смогут.

Есть еще много отговорок, помогающих интеллигенту уклоняться от поступков, которых требует совесть. Высокопоставленные говорят, что вот-де хорошо "простым людям" — им нечего терять. "Простые люди" говорят: хорошо высокопоставленным — их не тронут. Один как раз заканчивает диссер­тацию, другой не хочет "подвести" начальника, третий боится сорвать заграничную командировку. Молодой считает, что он слишком молод, старый — что он слишком стар.

Все эти оправдания не стоят ломаного гроша, они рассыпа­ются при первой же попытке серьезного и честного размышле­ния. Но интеллигент и не хочет размышлять серьезно и честно, он предпочитает сохранять эти декорации, прикрывающие его страх и глубокий душевный надлом. И он осторожно пробирается между ними, чтобы не задеть и не разрушить их нечаянно. А к тем, кто разрушает декорации, кто подает пример честного и мужественного поведения и ставит интеллигента перед нравственным выбором, он испытывает порой настоящую ненависть, ибо такие люди нарушают его покой. Он не только лжет и боится, он не хочет перестать лгать и бояться — так он привык, так ему удобнее и спокойнее. Это — глубочайшее нравственное падение.

Нравственность. Совесть. Честь. Странное у нас отношение к этим понятиям. Нельзя сказать, что мы отрицаем их вовсе, относя к буржуазным предрассудкам. Нет. Но мы считаем эти понятия какими-то несерьезными, старомодными, "немарксистскими". Дескать, выплавка чугуна и стали — это серьезный фактор, это — базис, это важно для общества. А всякая там нравственность — это так, надстройка... Однако бывает, что с выплавкой чугуна и прочим "базисом" дело обстоит более или менее благополучно, а препятствием для нормального развития общества является именно массовое забвение некоторых элементарных нравственных принципов.

Именно так и обстоит дело у нас. Если заграничные тряп­ки для нас дороже чистой совести, если, боясь неприятностей по службе, мы способны предать товарища, — мы недостойны называться людьми и не заслуживаем человеческой участи.

Мы вовсе не должны требовать друг от друга какого-то героизма, какого-то необыкновенного мужества. Но разве не мы сами являемся источником лжи и лицемерия! Разве честные люди не могли бы договориться между собой просто быть честными, если бы они этого действительно хотели? Разве мы делаем хотя бы то, что вполне в наших силах? Нет, мы предпочитаем находить отговорки, мы предпочитаем без остатка погружаться в мелочные эгоистические заботы и не думать о долге и совести, о жизни и смерти, мы предпочитаем голосовать за неправду и, возвратясь домой, спокойно лгать своим детям, что мы — честные люди.

 

 

^ Морально-политическое единство

 

Последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства.

^ И. Сталин4

 

Годы, последовавшие за 1968-м, были годами поляризации. Выкристаллизовалась категория людей (численно крошечная), которые отказались принять основной принцип тоталитариз­ма: подавление прав личности; их окрестили пришедшим с Запада именем "диссиденты". Остальные вернулись в лоно тоталитарного большинства. Общество безмолвно и безучаст­но наблюдает, как власти расправляются с диссидентами.

Я помню, как осенью 1972 года я обращался к одному известному астрофизику Икс с просьбой помочь астроному Крониду Любарскому, над которым вскоре должен был состоять­ся суд. К.А. Любарский, автор нескольких десятков научных работ и бывший председатель Московского астрономическо­го общества, был арестован за участие в издании "Хроники те­кущих событий". От академика Икс я просил немногого: напи­сать для суда характеристику Любарского как ученого. Я знал по опыту других политических процессов, в частности по про­цессу математика Р.И. Пименова, что такая характеристика, подписанная видным ученым, академиком, способствовала бы смягчению приговора. Икс принадлежал к числу первых академиков - подписантов, и это давало мне основания наде­яться на положительный результат моей миссии. Однако на­деждам не суждено было оправдаться. Времена переменились. Академик отказался написать характеристику.

Кронид Любарский был осужден на пять лет строгого ре­жима. Он — тяжело больной человек, у него ампутирована большая часть желудка. Каждый день пребывания в тюрьме для него — пытка.

Недавно произошел случай, незначительный сам по себе, но очень характерный для атмосферы последних лет. Профес­сор Ю.Ф. Орлов, физик, член-корреспондент Армянской Академии наук, позвонил академику Игрек, тоже физику, чтобы договориться о встрече и обсудить какие-то вопросы. Увы,

Ю.Ф. Орлов известен не только как физик, но и как один из наиболее активных диссидентов. Едва Игрек понял, кто с ним говорит, и не успев еще услышать, о чем тот хочет разговаривать, он поспешил предупредить:

— Только учтите, проблемы поступательного движения человечества меня не интересуют.

А ведь Игрек тоже подписал некогда письмо-протест против применения сталинских методов. Однако нынче диссиденты не в моде. Ведь "все равно ничего не сделаешь". Серьезные люди этим не занимаются. Будет ли человечество двигаться вперед или назад — академику это безразлично. Он заботится только о том, чтобы его не втянули в разные там выступления в защиту невинно заключенных и прочую чепуху.

По поводу отдельных случаев -- которых любой из диссидентов может привести великое множество — всегда есть возможность возразить, что это все-таки отдельные случаи, а не статистика. Но вот есть форма общественной активности, где статистика набирается автоматически, сама собой: это голосование на собраниях и заседаниях коллективных органов, таких как ученые советы научных институтов. Ленинградского литературоведа Эткинда уволили с работы в результате того, что КГБ довело до сведения руководства свое мнение о его неблагонадежности. Для увольнения человека, занимающего конкурсную должность в научном институте, необходимо решение ученого совета института, которое принимается путем тайного голосования. Такое решение и было принято, причем члены ученого совета высказались за увольнение Эткинда единогласно. Иностранные корреспонденты в Москве, передавая сообщение об этом за границу, очень удивлялись: как это так, что из пятидесяти с чем-то человек не нашлось ни одного, кото­рый при тайном голосовании оказался бы против увольнения по политическим причинам? Как это может быть?

Может быть, господа, может быть. Не зря советская пропа­ганда кричит на весь мир о морально-политическом единстве советского общества. Она, конечно, производит подтасовку, смещает смысл слов, но все же не врет напропалую. В своем пренебрежении к правам личности, отсутствии чувства собст­венного достоинства, в своем раболепии перед властью совет­ское общество едино: и морально, и политически.

Мне говорили (не знаю, насколько это верно), что члены ученого совета по какой-то причине имели зуб на Эткинда, и это отчасти объясняет (хотя, разумеется, никак не оправды­вает) результат голосования. Но вот перед моими глазами другой случай. В одном научном институте работал физик А. - человек большой доброты и безукоризненной честности, с ру­мяным круглым лицом - живой символ русского доброду­шия и общительности. Я думаю, во всем институте не было и одного человека, который был бы настроен к нему недобро­желательно. И вот А. "провинился". Будучи членом КПСС, он написал письмо в высшие партийные инстанции, которое этим инстанциям не понравилось. Обратите внимание, А., в сущ­ности, лишь выполнял устав КПСС, согласно которому комму­нист должен сообщать вышестоящим инстанциям о тех дейст­виях нижестоящих инстанций, которые с его точки зрения являются неправильными. К тому же письмо, как и полагает­ся, было закрытое. Однако дело было в конце 1968 г., и в институте было то, что на партийном языке называется "слож­ная обстановка". Поэтому сверху спустили инструкцию: осу­дить вольнодумца. Ладно. В два счета провели партсобрание, осудили, вынесли строгий выговор. Потом собрали ученый со­вет. Сидят физики и думают: дело дрянь, обстановка сложная, надо А. наказать, а то как бы чего не вышло. Вносится предло­жение: перевести его с должности старшего научного сотруд­ника на должность младшего научного сотрудника. Это вле­чет понижение зарплаты более, чем на треть (а у А. жена и двое детей).

Лишь один человек счел предложение несправедливым — заведующий лабораторией Б. Встает он и говорит: зачем же понижать в должности? Ведь работает он прекрасно. Никаких претензий у нас здесь нет. Вынесли выговор по партийной линии, и хватит.

Тут все зашумели, замахали на Б. руками. Дескать, как можно так рассуждать, надо думать об интересах института и т. д. Перешли к тайному голосованию. Результат: единогласно за понижение в должности. Б. тоже голосовал за: ведь если был бы один голос против, ясно было бы, что этот голос его. Впрочем, это его не спасло: через некоторое время Б. был переведен с должности заведующего лабораторией на должность старшего научного сотрудника.

Репрессии против людей творческих профессий — ущемление или полное изгнание с работы — проводятся, как правило, вполне законным, "демократическим" путем. Общество само оскопляет себя, и эта традиция самооскопления передается следующему поколению.

Из института, в котором я работал до увольнения летом 1974 г., был уволен незадолго до меня кандидат технических наук А.М. Горлов. Вся его вина состояла в том, что он был знаком с А. Солженицыным и однажды, приехав к нему на дачу в отсутствие хозяина, нарвался на сотрудников КГБ, которые не то делали там обыск, не то устроили засаду. Горлова как следует избили и пригрозили, что если он не будет молчать, то ему будет худо. Горлов, однако, молчать не стал, и дело получило огласку. Естественно, у него начались неприятности на работе, и в конце концов он был уволен путем тайного голосования. Горлов проработал в этом институте 15 лет.

 

 


9077313688458597.html
9077388273300191.html
9077455574292520.html
9077566587151260.html
9077616962375749.html